Too Late
06 октября 2005

(САГА О ЛЮБВИ В ЭПОХУ РОКОПОПСА)

«Надо постараться наиболее важное понять вовремя. Потому что нет никакого проку, если ты поймешь, что такое рок-н-ролл, когда тебе будет 60 лет. Нет ничего более обидного в жизни, чем осознать ценность общения со своим сыном, когда он уже стал взрослым человеком. Что ты вовремя не успел завести собаку, не успел построить семью, обзавестись углом. Что ты растратил себя, и нет сил на достижение важных целей тогда, когда они пришли к тебе слишком поздно. В этом суть моей татуировки «too late». Она напоминает мне о том, что что-то в этой жизни может быть понято слишком поздно».

Из интервью Александра Ф. Скляра («Ва-Банкъ») автору.

***

«Постоянная подружка? Нету у меня такой. Почему? Не знаю. Однажды меня бросила девушка, хватит. Стараюсь ни к кому не привязываться теперь – страшно. Любимый город? Приезжаешь, и видишь девчонку в красных сандалиях, вспоминаешь, что в пионерском лагере у тебя тоже была девчонка в красных сандалиях, и все - этот город - твой! Или дом похож на тот, где ты блевал, бухал, на гитаре играл, и все - этот город родной тебе. Что ты - привязываться к чему-то или кому-то! Зачем? Боюсь».

В клубном шуме-гаме шуршание ленты в диктофоне было не слышно. Они сидели в самом дальнем уголке кабинки и беседовали. Невозмутимые секьюрити периодически передавали певцу листочки от поклонниц - для автографов. В этот вечер в «22 тонны» проходила презентация второго диска группы «Рыбки». Группа за считанные месяцы стала мегапопулярной. И сейчас фронтмен и вокалист коллектива Игорь Зверев отвечал на вопросы корреспондентки журнала «М» Марии Липинской.

Невысокий, темноволосый, движениями напоминающий хищного зверька (по-хулигански взъерошенные волосы, зеленая растянутая майка, тощие предплечья – в татуировках, в руках – неизменная сигарета, и … неожиданно добрая, открытая, едва ли не детская улыбка на лице и карие, широко распахнутые глаза с длинными ресницами) он рассказывал Маше о своей жизни. То задумчиво замолкая, то взахлеб, он рассказывал о своем детстве в провинциальном приморском городке, о родителях, первой любви и первой песне. А она слушала Игоря и думала: «А ведь наколки и панковская прическа – не дань моде и не попытка самоутверждения. Это защита. Как панцирь, как латы». И эта его спокойная откровенность: да, привязанности нет, потому что боюсь.

Мария была даже рада этому интервью: вообще она давно уже не занималась такой работой, в основном руководила корреспондентами. Ночную жизнь не вела: годы веселых тусовок остались позади, прежнего удовольствия они уже не приносили, да и не хотелось оставлять сынишку с няней. Но на этот раз Мария решила сходить на презентацию - развеяться. И это удалось: веселые лица, заводная музыка, легкий драйв. И (почему-то именно здесь, в центре смеющейся и постоянно двигающейся толпы) сосущее, тошнотворное чувство одиночества.

Шел третий час ночи. Толпа в зале редела, заготовленные вопросы заканчивались. Пора было уходить. Липинская приготовилась прощаться, но поймала на себе просительный взгляд Игоря. «Вы не хотите отметить нашу удачу в ресторане?», - поинтересовался фронтмен. «Простите, мне пора домой», - улыбнулась Маша.

***

Мария ехала по ночной Москве и думала об Игоре. О его словах: «боюсь привязываться». Что это – прагматичное решение или же панический страх: «бросят, обманут, сделают больно»? И о себе самой: успешная, красивая, уверенная в себе, немного уставшая от жизни. Сын, родители, работа, друзья, увлечения. Никаких романов – хватит проб и ошибок. Жить так, как она живет сейчас – спокойнее и безопаснее. Может быть, она, Маша, тоже боится привязанностей? И, может быть, напрасно?

А потом наступила осень: грустная и тоскливая, нежная, желто-красная, теплая, тревожная. Они столкнулись нос к носу возле парка Горького. Маша водила сынишку в парк, а Игорь возвращался из гостей. Они поздоровались, и девушка предложила его подвезти. «Большое спасибо, не стоит», - смутился Игорь. Липинская вышла из машины. Что-то рассказывала, а музыкант слушал, разглядывая асфальт, и изредка бросал на нее короткие взгляды исподлобья. Завозился в салоне заснувший было после каруселей и прочих аттракционов малыш. «Было приятно тебя увидеть. Удачи». «И тебя. И тебе». Игорь долго смотрел вслед машине.

Наступили следующие выходные. Мария отвезла ребенка за город, к родителям, но в гостях у них не осталась. Да и на плановую вечеринку к друзьям не поехала. Ей захотелось остаться совсем одной. Упиться своим одиночеством, как пьянице, который уже не может больше пить, но все же через силу вливает в себя мерзкое дешевое пойло. Насытиться, пережить, а потом начать все заново. Ведь еще не поздно, ведь еще все может быть…

Осенний ветер кружил, завывал и гнусаво плакал, задувал в уши, залезал под юбку. Маша втянула голову в плечи, обхватила себя руками, но не спешила уходить с моста. Смотрела на купол Спасителя, горбатые суровые краны-великаны, спокойную реку и серо-синее небо. Взгляд она почувствовала спиной: доброжелательный, спокойный, прямой, но не в упор. Оборачиваться не стала. И поворачиваться тоже. Даже когда справа мимо ее носа потянулся горьковатый дымок сигареты. «А у тебя щека… грязная. Можно, я вытру?» - прозвучало почти у самого уха. «Можно», - с хриплым смешком ответила Мария. - А в ЦДХ – новая выставка. Хочешь – сходим?»

***

Они сближались, как две дикие кошки, как два грациозных мощных зверя. Дикий танец: к друг другу - и назад, к друг другу - и обратно. Иногда он пропадал надолго. Липинская пожимала плечами и продолжала жить, как жила – она тоже не хотела привязываться. А потом Игорь появлялся. И они смотрели в кино глупые американские комедии, гуляли. Иногда Зверев вставал на руки и проходился колесом - как мальчишка. Иногда стучал ей в окно (Маша жила на третьем этаже), забравшись по дереву, или кидал в стекло камушками. Приносил маленькому Липинскому самодельные игрушки и увлеченно играл с ним в футбол.

Однажды весной они уехали за город и сидели возле пруда, расстелив на земле куртки. Пахло свежей травой и почему-то медом. Говорить не хотелось. Но Маша сказала ему: «А ведь только после тяжелой рабочей недели в мегаполисе можно понять кайф выходных на природе! Если ты не знаешь, что такое черное – ты не поймешь, как прекрасен белоснежная чистота. Людям бывает больно, когда они что-то теряют, но обретая это что-то впервые, они счастливы…»

***

Они проводили вместе все свободное время. Если дыра в гастрольном графике совпадала с выходными у Липинской - катались на лошадях в Можайске; на роликовых коньках на Поклонной горе, ходили в парк Горького и увлеченно, как подростки, как адреналиновые наркоманы, сигали с тарзанки над прудиком. Если Игорь уезжал, а Маша оставалась в Москве – они перебрасывались длинными бессвязными смс, а по вечерам подолгу висели на телефоне. Когда парень находился в городе, приезжал к Липинской домой, забирал ее сынишку и отправлялся с ним встречать маму с работы. И они все вместе тоннами ели мороженное, а поздно вечером катались в пустых вагонах трамвая.

Ее машину – спортивный «Форд-Прауб» - Игорь не любил. Чувствовал себя в ней неловко: на пассажирском сиденье, рядом с женщиной за рулем. Своего авто у него не было («ну что я, сумасшедший, что ли, по Москве за рулем ездить – движение-то жуткое, я – не камикадзе», - смеялся он). Мария водила авто давно, и давно к движению Москвы приспособилась.

***

Однажды днем, после очередного успешного концерта «Рыбок», она позвонила Игорю домой. К телефону подошла незнакомая девушка. И только потом - он. Мария не стала скандалить, бросать трубку. Вежливо расспросила о делах и поспешила попрощаться. Посидела за офисным столом, стиснув виски, плотно закрыв глаза. Затем распрямила внезапно заболевшую спину, мотнула головой, сменила музыкальный диск и продолжила работу.

…Только думать и действовать получалось как через липкую бесконечную мерзкую вату…

«Игорь, ну чего ты такой злой? Потому что я трубку взяла?» - недоумевала новая подружка Вити, Маргаритка. – Так ты сказал бы ей, что я – девушка твоего друга, в чем проблемы-то?». Вокалист «Рыбок» только дернул худым плечом, отвернулся и закурил новую сигарету.

***

Мария больше ему не звонила. Так прошло несколько дней.

Игорь и Витя валялись на диване и пили пиво. Зверев был мрачным и невеселым: одолевали мысли о Маше. И досада - влип, влюбился! Выгнать Витьку и позвонить ЕЙ, что ли… Вот всему назло, наступив на гордость. Нет, ну и дура: могла бы понять, что он не пошел бы на такую подлость! Или просто куда-то уехала Машка – сама не звонит, а ее телефон вне зоны доступа…

… Сначала парню показалось, что у него глюки: прямо напротив, в телевизоре - родное лицо, улыбка, черные глаза, знакомая красная машина, принявшая какие-то странные формы… И толпы народа, медленно идущие в одном направлении. Игорь потряс головой и включил звук: «…лантливую молодую журналистку в последний путь. Трагедия произошла в субботу утром на Рижском шоссе. Мария Липинская вместе с сыном ехала в гости к родителям. Следствие пока придерживается…»

Потом Звереву показалось, что он оглох. Как будто ударили тяжелым пыльным мешком по голове. Как будто его внезапно поместили в кусок сладкой липучей ваты. А потом Игорь услышал чей-то гортанный, звериный крик: «Не-ет!» И понял, что кричит он сам.

***

На похороны музыкант опоздал, а на поминки заглянул и тут же испарился оттуда. Она была бы довольна такими поминками: много ее друзей, все говорят о ней только хорошее, грустно посмеиваются, никакого пафоса, никого лишнего, не светская тусовка, а нормальные дружеские посиделки. Только уже больше никто не раздаст присутствующим клоунские носы и не закажет большой торт со стриптизершей внутри и не предложит ранним утром пойти пешком «до речки», распевая «Кудрявую»…

И никто не обнимет его украдкой, не улыбнется лукаво и не поцелует в нос (Машка утверждала, что именно таким способом молчаливые суровые индейцы делали друг другу непристойные предложения), и не предложит шепотом: «А давай уедем отсюда быстро и по-английски?» И не потянет за руку к той самой, кроваво-красной машине…

Игорь поехал на кладбище. Постоял возле двух могил – большой и совсем маленькой, будто игрушечной - наклонив голову. Чубчик орехового цвета безжалостно трепал шкодный осенний ветер. Он слышал, как тоненько и жалобно, как брошенный щенок, взвизгивает ветер; слышал, как где-то на шоссе вразнобой гудели клаксонами авто; а прямо внутри черепной коробки, наверное, в районе мифического среднего уха, звучали слова любимой: «Если отгораживаться от горя, никогда не поймешь, какое оно на вкус – счастье. Не с чем будет сравнить. Если бояться прыжка с высоты – никогда не узнаешь, какого цвета небо. Если бояться потерь – никогда не поймешь, какая это радость и награда – любить».

Зверев решил, что напрасно боялся. И понял, что понял это слишком поздно. «Прости меня, Машка. Я все время боялся тебе это сказать. Я боялся почувствовать это. Я тебя люблю. И я больше не буду бояться любить, слышишь?!»

Наклонился, чтобы положить на могилу розу (кофейно-кремовую, ее любимый цвет, одну: «Чтобы понять, как красив цветок, и как относится к тебе человек, его подаривший, не нужно много цветов…») и понял, что ноги больше его не держат. И упал на колени. Не закричал, проклиная злую судьбу и непрочную механику, не зарыдал беззвучным мужским рыданием, не завыл, не…

Игорь упал на колени молча (колени – вперед, голова - к небу, руки бессильно сжимают комья сдобной, черноземной кладбищенской земли). Как сраженный выстрелом в спину. И стоял так долго.

Слишком поздно…

…У него растет дочь. Ее зовут Маша. Он ее очень любит.

Каждую осень жена Зверева старается больше молчать и отводит глаза, когда встречается с ним взглядом. В один из дней Игорь не идет на работу. Берет ребенка и едет на кладбище. На метро, а потом на автобусе. Он не любит машины.

Дочка бродит вокруг двух могил – большой и маленькой, будто игрушечной, что-то напевает под нос, а Игорь деловито обрывает те сорняки и пожухлую траву, что посмели появиться за то короткое время, пока он не бывал на ее могиле. Потом поднимает глаза на надгробную плиту, встречается с ней взглядом: «Видишь, Маша – я научился любить. Это действительно не страшно. Но, Боже, как больно иногда, черт, как же это больно. Но без этой боли не понять, что такое счастье».