Поэт и училка. Михаил Гундарин
24 августа 2007

Михаил Гундарин

ПОЭТ И УЧИЛКА

 

1.

 

- А че, маманя, ты отца-то вообще любила? – хихикнув самому себе, Колька слил в рюмку остатки водки. – Или так просто, как получилось?

            Старуха, не отвечая ему,  возилась с посудой. Потом ушла в соседнюю комнату, плотно затворив за собой дверь. Колька, покачав головой, поискал сигарету. Кончились, надо в ларек кого послать. Мать, что ли? Она шуршала чем-то в соседней комнате, потом послышался звук передвигаемого сундука. Это был хороший знак, Колька воспрял духом. Зря, что ли, тащился в такую даль. Раскошелится мать, куда денется.

            Старуха появилась, держа грубыми пальцами за самый краешек пятисотрублевую купюру. Темный платок на ее голове сбился, свободной рукой она его поправила.

            -  Забирай деньги, - сухо сказала она. – И до свиданья.

            - Э-э, как это – до свиданья, - заупрямился Колька. – Я полдня к тебе ехал, меня всего растрясло по вашим дорогам.

            - Уезжай, - твердо сказала старуха. – Автобус через полчаса. Нечего здесь тебе делать. А больше не дам.

            Колька сообразил, что так, пожалуй, будет и вправду лучше. Поэтому, ворча для порядка, он быстро скидал в дорожную сумку пожитки. Как знал – не все вытащил, а то морока была бы собираться.

            - И все-таки, мать, - сказал он уже с порога, - ты не права. Можно сказать, единственный сын, приехал, все дела, а ты… Будто не великий могучий все жизнь преподавала, а телкам хвосты крутила, как все эти твои подружки. Вообще чего-то ты опростилась до безобразия, я тебе прямо скажу. А еще училка.

            Старуха повернулась к нему спиной. Колька ушел, не попрощавшись – но в последний момент дверью хлопать раздумал. Тут же появилась соседка.

            - Анфиса Петровна, а Коля-то куда?

            - Уехал он, Мария, уехал. -  ответила старуха без выражения. – Через месяц приедет, как деньги кончатся, да наглости наберется. Ладно, Мария, садись, чай пить будем.

            - И то, -согласилась соседка, - я, Анфиса Петровна, как знала – вот меду баночку  принесла. Свежий, вчера только накачали. Будете?

            - Буду, - кивнула старуха.

            Последний рубль из добытых денег Колька допивал через день, сидя с бывшим однокурсником по филфаку Горловым в кафе «Росинка». Давным-давно оно было переименовано в «Рос-инкАс» - журналисты местных газет (а Дом Печати находился в двух шагах от кафе) оставляли здесь свои гонорары регулярно и беспрекословно. Горлов, полный, лысеющий и удивительно красногубый доцент местного университета, в «Росинке» был чуть ли не впервые. Зато Колька, светский человек  и завсегдатай этих мест, чувствовал себя как дома. Вот только предстояло перейти деликатную черту – деньги кончились, до этого заказывали они с Горловым поровну, теперь нужно было склонить к угощению его. Но тонко и дипломатично.

            - Был я тут, Саша, в деревне, у матери. Красота – ты не поверишь, какая красота! Душе раздолье и отдохновение. Прямо бы так там и остался!

            - А что ж не остался? – равнодушно спросил Горлов,  разрезая  на мелкие доли очередную сосиску.

            Коля, отведя не без труда глаза от этого зрелища (на закуску денег ему просто не могло хватить, да и глупо было их транжирить по пустякам), ответил как бы в задумчивости:

       -   Да все-таки, Саша, надо двигаться дальше. Выросли мы из колыбели – ну и прощай колыбель, будем топать по дорожкам. Да и дела тут у меня кое-какие…

            Знавший Колькины дела, Горлов довольно-таки обидно хмыкнул. Но Кольку уже посетила блестящая идея.

            - Слушай-ка, а почему бы тебе не махнуть к моей муттер? Поживешь недельку, дом у нее большой, светлый. На рыбалку походишь, по полям там погуляешь. И своего дружка малахольного прихватишь, не нравится он мне, конечно, но там ему, среди народа, самое место.

            Горлов задумался. Видя, что дело склоняется  в нужную сторону, Коля условленным жестом стребовал с бармена еще графинчик водки  и порцию сосисок. Скромная компенсация за информационную услугу. Теперь Горлов заплатит, он на крючке. И в долг можно попросить, не теряя лица.

 

2.

Через неделю Горлов в  сопровождении  друга и ученика, молодого поэта Рязанцева, сошел в придорожную пыль с высоких ступеней рейсового пазика.

- Видишь, Саша, - заныл Рязанцев, - никто нас не встречает. А ведь такая жара, что может быть запросто и удар. Меня в автобусе вообще чуть не стошнило…

- Это от вчерашнего, - сурово ответил Горлов. – Зачем коньяк с вином мешал?

- Вот уж здесь зато кроме первача ничего не отыщем… А его я не буду.

- И слава Богу, хоть делом, может, займешься, поэмой этой своей…

Рязанцев обиженно фыркнул. Горлов не обратил на это никакого внимания. Родители Рязанцева были людьми состоятельными, ближайшие их родственники – просто богатыми. Горлову, который когда-то приехал в город из глухой деревни, меньшей этой раз в пятнадцать, и до сих пор снимал малосемейку в городском Шанхае, общение с поэтом и его семьей доставляло интерес хотя бы этнографический. Кроме того, Рязанцев писал хорошие стихи. У самого же Горлова на носу была сдача в издательство докторской монографии, потом защита диссертации, а потом – обещанная начальством квартира.  В случае чего можно было перехватить денег на обустройство у рязанцевских родителей, которые к нему относились хорошо, с доверием, а к собственному сыну – с какой-то любовной опаской. Вот и в деревню отпустили охотно именно потому, что при нем был старший товарищ. Положительный, хотя и небогатый.

Благодаря подробным Колькиным рассказам, жилище его матери они нашли без труда. Как и ожидал Горлов, дом был, вопреки обещаниям, старым, низеньким и темным. Да и колькина мать  встретила их сурово, несмотря на клятвенные заверения Кольки, что «все схвачено».

- Сто рублей в сутки, - сказала старуха вместо приветствия .

- За двоих или за каждого? – деловито поинтересовался Горлов.

- Койко-место, - было им надменно отвечено.

- А питание?

- Картошки уродилось много,  на всех хватит, - в том же тоне молвила хозяйка, скрываясь в доме.

Рязанцев, конечно, сразу заныл, но Горлов по-прежнему не обратил на это внимания. Он знал, что для Рязанцева – это самое творческое настроение. И вообще, писать стихи он должен был перестать, по горловским подсчетам, самое большое через два года. К двадцати семи. К этому времени главный движитель творческой силы Рязанцева, противоречие между желанием делать деньги и прославиться на литературной ниве,  иссякнет окончательно. Деньги победят, и это будет для самого Рязанцева лучшим выходом. Да и литература едва ли от этого сильно пострадает.

Но пока же от него следовало ждать и получать многое. Горлов рассчитывал, что деревня этому поможет. И в данном ракурсе такое отношение хозяйки было как нельзя кстати – хорошие стихи Рязанцев должен начать писать хотя бы из духа сопротивления.

Вечером долго не могли заснуть. Жужжали комары, дневная жара никак не спадала, да и койко-места оказались парой старинных плоских сундуков, чрезвычайно жестких. Самодельные деревенские одеяла, соответственно, напоминали тонкие промокашки.

- Я понял – трагическим шепотом сказал Рязанцев, - Я, Саша, много думал и вот понял – от самоубийства зарекаться не стоит.

- Это да, - ответил Горлов, зевая. – даже и лучше – не зарекаться. Помнишь, об этом, как его там,  писал –  мол, вполне, реально, но все же торопиться не стоит.

- А если хочется поторопиться?

Горлов пожал плечами в темноте. В способность Рязанцева к сколько-нибудь решительным поступкам он просто не верил. К двадцати пяти годам поэт успел поучиться в четырех вузах, жениться, развестись, заиметь трех внебрачных детей – и все это совершенно по инерции. Всегда, когда что-то старое заканчивалось, сразу начиналось что-то новое. Если чему и завидовал Горлов, то вот этой способности Рязанцева вовремя переходить в новое состояние. Хотя, если вдуматься, Рязанцев тут был совсем не при чем. Судьба, судьба к нему благоволила!

- Хочется –перехочется, - буркнул он. – Спал бы ты, Рязанцев.

Рязанцев тихо, на грани истерики, засмеялся.

- Это да, засну, и очень даже крепко.

Последнюю реплику Горлов, вскоре захрапевший на весь дом, услышал  как бы невзаправду. А старуха, которой сквозь фанерную стенку все было отлично слышно, не спала до утра, слушая, как вздыхает и ворочается Рязанцев.

 

3.

 

            Наутро Горлов с Рязанцевым, невыспавшимся и оттого еще более трагичным, собрались пойти погулять в близлежащую рощу. Старуха, молча поставившая перед ними тарелку с пирожками и налившая чаю, и также молча убравшая со стола после завтрака, неожиданно заговорила:

            - Ты-то иди, погуляй, - сказала она Горлову. – А этого оставь, пусть человек посидит, отдохнет.

            Горлова изумило даже не это предложение, но реакция Рязанцева. Тот согласился как-то слишком поспешно и уселся на лавку около ворот, демонстративно не желая делать ни шага. Горлов, пожав плечами, и прихватив необходимой  толстый том, побрел к околице.

Его окликнула соседка старухи, высунувшаяся из-за своего забора.

- Что, из города, однако? К Анфисе в гости? Родня, или через Кольку ее, алкаша?

- Прямо уж и алкаша?

- Ага, значит,через него... И как там ему, в городе? Я ж помню, как вот таким мальцом бегал...

- А что  вы у меня  спрашиваете? У матери и узнавайте.

- Скажет она, как же... Как мужа не стало, вообще ни слова из Анфиски не выдавить. Училка, одно слово. Давеча вот мой мед съела, подчистую, и спасибо не сказала. Так хорошо, говорите, в городе живется?

Горлов подумал, что по своим статям, должно быть, напоминает местным жителям Егора Гайдара. Поэтому вести себя стоило соответственно.

- Неплохо, - сказал он солидно, - хотя, конечно, кому как.

- Да... – неопределенно сказала соседка. – Последнее время Анфиска-то совсем свихнулась, вы уж с ней поосторожнее...

А в это время старуха кормила Рязанцева свежим, только что испеченным хлебом. Поэт запивал его парным молоком, давясь, не желая прекращать своего сбивчивого рассказа, но и будучи не в состоянии оторваться от угощения.

- А разве они поймут, Анфиса Петровна, разве им знакомо это – давление написанного, а еще больше ненаписанного, вообще же никакого предела нет... Вот и кажется, что не выдержу. А как выдержать, вы подумайте сами.

- Ешь, ешь, - отвечала ему старуха. – Ничего, все обойдется.

Так началась их деревенская жизнь. Утром Горлов, вооружившись книгой и блокнотом, отправлялся на ближнюю речку, где приглядел отличный холм. Ложился в траву, и, не обращая внимания, на насекомых, увлеченно читал ученый труд, делая карандашные пометки, иногда кое-что выписывая. Так он занимался целый день, с удовлетворением ощущая, что дело продвигается нешуточно. В полдень перекусывал захваченным с собою ломтем хлеба, запивал лимонадом, купленным в ларьке (на молоко у Горлова была стойкая, еще с детских лет, аллергия). Вечером, ровно в шесть захлопнув книгу, прогуливался по пустынным окрестностям. К старухе возвращался уже часам к девяти и скоро заваливался спать.

Рязанцев весь день занимался непонятно чем. Помогал старухе по дому, сидел, выставив руки, на которые она наматывала шерстяные нитки – готовясь вязать носки для него же. Об этом Рязанцев заявил Горлову с большой гордостью. Тот, по обыкновению, лишь пожал плечами.

Кроме того, судя по всему, за домашними хлопотами Рязанцев не умолкал ни на минуту. К вечеру иной раз он совсем терял голос, оставаясь при этом очень довольным и собой, и времяпрепровождением. Нередко он, хрипя,  читал Горлову новое четверостишие, а то и два. Стихи были хороши, но на удивление, с каждым днем становились все мрачнее. Горлов решил, что это и неплохо – пусть весь негатив останется в тексте, умрет в нем. От этого будет лучше и стихам, и их автору.

Однажды Горлов вернулся с полдороги – забыл ручку. Рязанцев и старуха сидели в горнице, разговаривали. То есть, слышен был голос одного Рязанцева, старуха отвечала ему что-то чуть слышно.

- А я все же уверен, что Сергей Александрович пошел на это сам! Даже если ему и помогли, хотя я в это не верю, ну вот не верю, и все, но даже в этом случае они выполняли его волю. Пусть  не зная об этом, но ведь тем  все и значительнее!

Старуха сказала что-то неслышное отсюда.

- Вот и я  говорю: у всех кончается одинаково. Разве Рэмбо, или Лермонтов случайно погибли? Все по закону! И по справедливости даже!

Горлов покачал головой, сетуя на пылкость и студенческую поверхностность рязанцевских суждений, однако что-то его встревожило. Подумав, он понял, что именно: с момента приезда, вернее, с первой деревенской ночи, Рязанцев о самоубийстве с ним не говорил. Значит, все с училкой беседовал. Смех и грех! Горлов взял ручку и пошел к своему холму.

 

4.

 

Тем не менее, на следующий день он решил в ситуации разобраться. Поэтому  уходить не спешил, гулял по двору, демонстративно сложив руки за спину. Было видно, что и Рязанцев, и училка очень ждали, когда он оставит их наедине. Особенно Рязанцев, чуть ли не руки заламывающий от нетерпения.

- А что, Анфиса Петровна, - сказал Горлов своим особенным, «Егор-гайдаровским», тоном, - чем нынче народ живет в деревне? Это я в духовном, конечно, плане спрашиваю. Что читает, что смотрит. Сериалы одни, или что-нибудь посерьезнее?

- Ты же знаешь, Саша, - сразу вылез Рязанцев, - что у Анфисы Петровны нет телевизора. Ну откуда ей про это может быть известно, да ее и  не занимает такое.

Про себя Горлов, однако, отметил, что в доме нет ни одной книги. Вот это, по его мнению,  для бывшей училки русского языка и литературы было куда страннее, чем отсутствие телевизора. Надо полагать, все брала из школьной библиотеки, все туда же и вернула, уйдя на пенсию. Отсутствовало у нее и хозяйство, кроме нескольких пестрых, заброшенных кур, выглядевших явно несчастными. Но чем же она развлекалось в свободное время? Или, вернее, было ли у нее другое время, кроме свободного?

- А про что, если не секрет, Анфиса Петровна, вы разговариваете с моим приятелем? Ты, Рязанцев, погоди мне рот затыкать, мне же интересно,  может быть, тоже хочется с вами посекретничать.

- Нечего делать, - наконец сказала старуха. – Тебе ни к чему.

- Да, Саша! – чуть ли не с вызовом сказал Рязанцев. – Тебе было бы неинтересно!

- Как знаете, - сказал Горлов и, кивнув им, вышел из калитки. Однако все это ему сильно не понравилось. Не то, чтобы он подозревал старуху в совращении Рязанцева, этого быть просто не могло, но освободить друга из-под влияния упрямой училки, пожалуй, следовало.

- Здрасьте, Марья Петровна! – сказал он, подойдя к дому соседки. – Как поживаете?

- Да что уж, как поживаем… Не поживаем, а доживаем. - бодро ответила та. – Случилось чего?

- Что-то меня Анфиса Петровна беспокоит, - сокрушенно сказал Горлов.  - жалко человека-то… Пропадает совсем.

-Анфиска-то? Не боись, не пропадет… Да что мы стоим, заходи в ограду.

Обрадованная визитом соседка прежде всего подробно расспросила про самого Горлова, его родню, жизненные планы и должностной оклад. Затем то же самое повторилось в отношении Рязанцева. Горлов терпеливо отвечал, зная, что это необходимая плата за будущую информации об Анфисе.

 - ..А что Колька? – рассудительно сказал Горлов. – Учился да не доучился, работы толком нет,  вот и валяет дурака, и к матери ездит поэтому редко – чем похвастаться-то?

- Нет, - со значением сказала соседка, поджав губы и сделавшись сразу похожа на Анфису Петровну. – Не поэтому ездит редко! В обиде он на мать-то, в большой обиде.

- Ну, это неправильно, - сказал Горлов. – Чего обижаться-то? Мать же всегда как лучше хочет.

- Э, не скажи, - возразила соседка,  - это смотря какая мать, и смотря чего хочет. Или делает.

Разговор, наконец, становился интересным, но тут Горлова окликнули – за калиткой стоял Рязанцев, глаза его были полны слез.

- Пойдем, Саша. Мне поговорить с тобой надо…

С  нехорошим предчувствием Горлов пошел за ним.

- Знаешь, Саша, я все понял… И хочу попросить у тебя прошения…Ну и попрощаться вообще…

- Чего-чего?

- Нет, ничего…Я вчера вечером дописал свою поэму,  сегодня сидел с утра переписывал… Вот, возьми.

Горлов машинально взял телефонную книжку – по странной прихоти, именно в такие книжки Рязанцев очень мелким почерком   записывал все свои творения.

- Что, читал уже Анфисе?

- Кому? А, нет, конечно, ей неинтересно… мы же с ней совсем о другом. Но это неважно, ты еще поймешь.

- Ладно, Рязанцев, ты что-то не в себе, - как можно спокойнее сказал Горлов. – Пойдем погуляем, ты мне почитаешь новую вещь… А завтра утречком давай-ка домой. Творческие каникулы заканчиваются, вижу, они тебе пошли на пользу.

- Да. Конечно. И все-таки, прости, Саша, пожалуйста - сказал Рязанцев, глядя вниз, в пыльную каменистую  улицу. И вдруг со страшной силой выкинул ногу вперед. Удар пришелся Горлову в подбородок. Он отлетел к забору, и там уже отключился на несколько секунд, успев услышать, как ахает Мария Петровна.  Не зря Рязанцев, помимо всего прочего, небезуспешно увлекался этой восточной ерундой! Мог бы вырубить на несколько часов, но и секунд ему хватило, чтобы скрыться из глаз Горлова и всех остальных обитателей деревни. Правда, потом говорили, что кто-то видел его на околице, спортивно, мощно бегущего  в сторону леса. А уж там он пропал из вида окончательно.

 

            5.

 

            Потом, поздней осенью, когда поиски Рязанцева были прекращены по распоряжению его родителей… И еще позже, когда  последняя рязанцевская поэма наделала много шума - впрочем, опять же не без вмешательства счастливого случая в виде хорошего знакомого рязанцевской семьи, московского бизнесмена-нефтяника Х., помогающего нескольким литературным изданиям и фондам… В общем,  тогда, когда Рязанцев окончательно вступил в пору своего туманного существования, горловская обида постепенно улеглась. Да и на что он, собственно, обиделся? Только на то, что Рязанцев, растворившийся то ли в литературе, то ли, наоборот, в море житейском, но сделавший это очень кардинально, раз и навсегда, не взял его с собой. Обижаться на это было очень по-детски, неконструктивно.

            В тот день, едва придя в себя, Горлов кинулся к дому Анфисы. Марья Петровна поспешала за ним. Старуха сидела в полутемной комнате, перед ней было разложено несколько фотоальбомов – старинных, в потертых бархатных переплетах. На ворвавшихся в комнату она не  обратила  никакого внимания.

            - Что ты с ним сделала? – закричал Горлов. – Отвечай, училка  шизанутая!

            Старуха спокойно посмотрела на него и ничего не сказала. Горлов, шатаясь, вышел из дома. Почему-то он очень ясно представлял, что будет дальше. Знал, что Рязанцева никогда не найдут, знал, что виноватым окажется он, Горлов, и от него долго еще не отстанет рязанцевская родня (мафиози как на подбор)… даже успех еще не читанной им поэмы предположить смог без труда. Одного не мог Горлов решить: что теперь делать с сумасшедшей училкой.

- Вот-вот, - зашептала ему на ухо Марья Петровна,  боязливо оглядываясь на дверь, - так она все время и сидит, фотографии раскладывает и складывает, а то сама с  собой начнет говорить, да еще на разные голоса. С тех пор как муж ее пропал, и два старших сына. Ой, беда… Езжай хоть ты отсюда, да поскорей.

Горлов кивнул. Пожалуй, стоит уехать немедленно. Старухи он совершенно не боялся, его-то вся эта ерунда мало задевает. У него другой путь, ему ни одна дверь просто так, открытой, не давалось, все приходилось пробивать с боем.

- Только один вопрос, - сказал он через полчаса Анфисе, все так же сидевшей перед фотоальбомами. В руках Горлов, старавшийся оставаться максимально спокойным, держал обе сумки – свою и Рязанцевскую. –  Чему вы, Анфиса Петровна, детей 40 лет учили?  Примерно тому же, что и Рязанцева?

Старуху посмотрела на него, хотела было что-то сказать, да снова  передумала. И только выходя из дома, Горлов услышал (а скорее, ему почудилось, что услышал), шелестящий ответ. «Ну да, конечно, русской литературе, чему ж еще. – сердито думал он в автобусе. – ей, родимой, только ей».

Еще через полгода, когда сделалось очевидным, что  легендой-мучеником  современной поэзии Рязанцеву не стать: писали теперь не о нем, а о юном и красивом рыбаке-поморе, утонувшим в сильный шторм (видно, рыбная мафия имела выход не только на нефтяника Х. но и на его соперника в деле поддержания словесности,  газовика Y.), Горлов зашел в «Росинку» выпить водки.  А заодно и повстречаться с Колькой, который, как он слышал, в последнее время вообще кафе не покидал, помогал в уборке, да и спал прямо в чулане.

- Можно присесть? – спросил Колька. Он стал вежлив и церемонен, что, парадоксальным образом, говорило о его теперь уже безнадежном падении.

- Слышал я о Рязанцеве, - вздохнул он,  выпив первую рюмку, и сморгнув ненароком слезу (впрочем, глаза у него слезились теперь постоянно). – Укатала, значит, мамаша и его. Мне вот только одному хоть бы хны.

«И мне», - хотел сказать Горлов, но, взглянув на Кольку, солидаризироваться  с ним раздумал.

- А все почему? У меня батя поступал ведь в литературный институт, и поступил даже, да учиться не смог, денег не было. Ну и брательники – один под гитару свои песни  наяривал,  другой рассказы писал фантастические. В районной газете печатался.

- Да и ты на филфаке учился.

- Ну и что, что учился,  ведь не доучился, причем сам бросил… Так, получается, и спасся.

«Не надолго», - подумал Горлов, закуривая.