Под знаком Рака
25 января 2008

Под знаком Рака

Рассказ Надежды Панченко

Упругость кожи и мышц, колебания не такого тонкого, как хотелось бы, слоя подкожного жира. Все, что находится глубже, внутри меня, отражается на небольшом экране монитора. Движение. Еще движение. Мгновение – и на экране возникает темная, пульсирующая картинка.

Сам экран я не вижу. Пытаюсь угадать, что там, глядя на лицо врача. Даже если я увижу то, что боюсь увидеть, я не удивлюсь. Значит, это все же у меня такая судьба. Такая звезда, под которой я родилась. Знак Рака.

…Деревянный, бесконечный, некрашеный забор, облепленный капустницами. Жаркое, невозможное лето, часть которого я провожу на автобусной пригородной остановке. Дело в том, что наша машина стоит в гараже, что расположен в двух или трех остановках автобуса в сторону центра. В противоположной стороне, опять-таки, в двух или трех остановках, уже начинается пригород. Брать машину папе неудобно и бессмысленно, идти пешком вдоль дороги пожилому мужчине не хочется, тем более в сопровождении слишком шустрой для своих восьми лет дочки.

И мы отправляемся в путь на дребезжащем красном ЛИАЗе. Отлепив от потной руки монетки, я торжественно препровождаю их в узкую щель серого ящика, потом медленно и осторожно кручу ручку, что приделана к нему справа. Упс – и мы с папой становимся обладателями двух блеклых билетиков с яркими оранжевыми краями. Я сосредоточенно складываю меж собой три цифры, напечатанные с левого края билетика, потом те, что расположены с правого края. Сравниваю. Упс – нам с папой не повезло, счастливых билетов нет.

Мы десантируемся в придорожную пыль, переходим дорогу. Открываем калитку, папа проходит в дом. Мой папа – невысокого роста, он уже начал лысеть, но пока лысину удается маскировать аккуратно заложенной к затылку челкой – излюбленной прической тогдашних партийных деятелей. В поездки за парным молоком папа не берет ни коричневый важный портфель, ни черную длинную «Волгу» - мы, как уже было сказано выше, едем на автобусе с цифрой «109» во лбу. И вообще – его лицо утратило привычную уверенность, походка также лишилась  чеканной твердости. Мой папа выглядит обмякшим, каким-то растерянным. Я не привыкла к нему - такому.

Хозяйка выходит на порог, у нее кривоватые ноги в шерстяных чулках, и тапочках с овчиной внутри. Несвежий передник повязан кривовато, а платок на голове – еще более ассиметрично. Она говорит мне «Здравствуй, доча», и продолжает беседовать с моим папой. Моя мама зовет меня по имени, а папа говорит «дочь». Хозяйка двух коров, Буренки и Ночки, женщина в меховых тапочках, мне вовсе не родня, но называет меня именно так. Она и коров зовет «дочами». И, кажется, козу. Хотя, козу вряд ли – коза у них вредная. Разве кто-то будет называть дочей рогатое, вонючее, беспрестанно блеющее существо с копытами?!

Я смотрю на ее ноги в тапках и косо повязанный передник. В деревенских домах одеваются неаккуратно - не то, что мамы моих друзей и подружек, или моя мама. Кстати, она просила поторопиться. Я дергаю отца за подтяжку и обращаюсь, как меня учили: «Извините, но, кажется, нам уже пора». Папа приходит в себя, мелко кивает, соглашаясь со мной. Хозяйка, вооружившись ведрами, отправляется в коровник. Я иду вслед за ней, навестить своего друга по кличке Мальчик. Он очень большой, абсолютно черный, у него большие страшные зубы, но мой папа говорит, что Мальчик – добрый. Ну и, вообще, он мой друг. А друзей не кусают.

Я достаю из картонной синей коробочки палочки «соломки», разламываю надвое, протягиваю коню. Мальчик очень любит «соломку», аккуратно собирает печенье с руки, после чего благодарно облизывает мою ладошку, размером вдвое меньше его мягкого языка. Я приподнимаюсь на цыпочки, целую Мальчика в большой нос и иду к дому.

Позже, облагодетельственные двумя банками, полными теплой и жирной белой жидкости, мы с папой идем к остановке, где и слоняемся из стороны в сторону, поджидая автобус и отгоняя комаров длинными веточками неизвестных растений, поднимающихся вдоль деревенских заборов. Я вижу блеклую, облезлую капустницу, которая пытается забиться в щель между досками, чтобы обрести там последний приют – лето заканчивается…

У моей мамы – рак. Я знаю об этом наверняка. Слишком наверняка для своих восьми лет. За последние годы рак стал полноправным членом нашей семьи – с ним считаются, с учетом его присутствия в нашей жизни строят планы, формируют бюджет, делают ремонт.

Я помню день, когда мама вернулась из больницы, где ей поставили этот диагноз. Я помню выражение ее лица – спокойное, почти каменное, красивое лицо моей матери. Крепко сжатые губы, обозначающие готовность бороться до конца и  - совсем легкое, едва уловимое – неверие в то, что происходит.

В стране рушится все – политический строй, экономика в ее большом и малом вариантах, спокойствие людей, привыкших к размеренной жизни совка. Пляшут цифры на магазинных ценниках, пляшут мысли в людских умах, пляшут генсеки на экранах стареньких двухпрограммных телевизоров.

Наша семья тоже движется по зигзагообразной кривой от надежды к унынию. Вот мама после операции выходит навстречу к нам. Мы радостно встречаем ее - бабушка, я, и папа. Я бегаю быстрее всех, я несусь навстречу маме, которую я не видела две недели, несусь на всех парах, топоча белыми польскими босоножками по разгоряченному асфальту, не замечаю предательский бордюр, запинаюсь и лечу маме прямо под ноги. Старательно обработанная больничными врачами коленка упорно не заживает, гноится, и я хожу с повязкой на ноге все лето. Но в тот момент я не замечаю боли, потому что рядом со мной – она, мама.

И нам кажется, что все беды позади, и мама снова отправляется на работу, в школу. К тому времени я уже тоже хожу в школу, причем не как раньше, на правах гостьи, а имею вполне конкретный статус первоклассницы, любимую парту у окна и закрепленное с дошкольных еще времен право доставать из шкафа зайца-беляка, а также ежика – мамины наглядные пособия. Папа перестает трястись над женой, и позволяет себе на несколько дней покинуть дом. Возвращается с каким-то мешком. Через неделю мама садится шить мне шапку из лисички, которую папа подстрелил на охоте. Лапки лисички – шапкины завязки. Они не очень удобные, но выглядят оригинально.

Мама всегда за работой – или она вяжет, или обшивает кружевами мои школьные воротнички, или готовится к урокам, или готовит еду. Она никогда не бездельничает, и отдых для нее – просто смена деятельности. В школе у меня – особое положение: благодаря маме я ношу только самые красивые вещи, а после уроков из рекреации начальной школы могу подняться в ее кабинет, на второй, «взрослый» этаж. Только вот есть приходится в столовой, вместе со всеми, что несколько принижает мой статус в собственных глазах. В школу и обратно я тоже хожу с мамой. Тем ребятам, кто пытается поднять меня за это на смех, я снисходительно объясняю, что мама меня не ВОДИТ в школу, и даже не ПРОВОЖАЕТ. Она идет со мной вместе, потому что работает в нашей школе.

Поздней весной мама все чаще остается дома, и я добираюсь до школы одна. Это занимает десять минут, если не отвлекаться на знакомых собак, начерченные в чужих дворах классики, и не считать ворон. Одинокий путь вовсе не огорчает меня – беспокоят участливые взгляды, которые бросают на меня педагоги и соседи. Меня беспокоит сосредоточенный молчаливый папа, потерявший добрую часть своего оптимизма и юмора - как медведь, который за зиму теряет в весе, потому что ему лень просыпаться, и он не ходит в столовую, а лежит в берлоге и сосет свою лапу.

 Меня беспокоит то, что теряет в весе мама – несмотря на то, что двигается сейчас гораздо меньше. Она все чаще просит домашних не шуметь, жалуясь на то, что болит голова. Мама все чаще раздражается на папу и бабушку, холодным ехидным голосом высказывая им свое недовольство по частным и общим поводам. Достается и мне. Но мне, как правило, исключительно по делу – например, за испорченное в мальчишеской схватке новое платье или прогулянные уроки в музыкальной школе. Меня никогда не трогают ремнем или руками, просто ругают, от чего наказание становится еще обиднее.

Я стараюсь быть полезной, я уже умею чистить картошку и добросовестно выколупываю ее «глазки»; я мою полы и завариваю маме чай. Все мои куклы становятся докторами, потому что именно на них вся надежда. В доме все чаще звучат слова «неизлечимо», «бесполезно», «четвертая стадия», «держитесь».

К осени наш дом начинает ежедневно посещать Лилия Федоровна, маленькая, густо накрашенная женщина с белыми, кукольными волосами в мелких завитушках. Она делает маме уколы.

Однажды я слышу, как папа говорит по телефону: он впервые за долгое время возбужден, он почти кричит. «Две тысячи? Я согласен! Привозите как можно больше стандартов! Я займу, я рассчитаюсь!» Оказывается, что ему предложили чудодейственные лекарства, которые способны остановить метастазы. Стоимость каждой ампулы равна папиной зарплате за месяц. Их привезут из-за границы, откуда – я не знаю. Как и не знаю, что такое эти самые «стазы», которые нужно остановить. «Метастазы» - еще одно слово, которое все чаще звучит в нашем доме.

…Ампулы приезжают в конце сентября, когда они уже совершенно никому не нужны. Папа плачет – я впервые в жизни вижу, как папа плачет, и это пугает меня. Он плачет, разрывает коробки дрожащими руками, бросает ампулы оземь. Тонкое стекло тут же бьется, но папе этого недостаточно, и он топчет ампулы ногами.

25 сентября мой мир еще цел, хоть и хрупок. Я отправляюсь в школу ранним утром, возвращаюсь в обед. Мама громко стонет и мечется на кровати, я ловлю ее худые руки, кричу «мамочка, что мне делать? Как тебе помочь, скажи?», но она, кажется, не видит меня. У нее огромные темные глаза, они не блестят, они матовые и глубокие. Я несусь на улицу – может быть, бабушка греется на лавочке, нужно ей сказать о том, что происходит с мамой, и тогда она вернется в дом, и позвонит Лилии Федоровне … Ведь бабушка не умеет делать уколы!

  Не найдя бабушку во дворе, звоню Лилии Федоровне сама. Но в трубке только длинные гудки. Тогда я набираю 03 – я знаю, что по этому телефону можно вызвать врачей. Станция скорой помощи – в нескольких остановках от нашего дома, я знаю, потому что недалеко от нее – наш гараж. Так что им будет нетрудно приехать, они приедут быстро, - кричу я, чтобы мама в другой комнате услышала меня. На улице звонко лает соседская собака Муха – маленькая толстая старая той-терьерша. Отчетливо слышно, как кто-то играет в пристеночек – равномерно и глухо стучит мяч.

В 03 не берут трубку. Потом длинные гудки прекращаются. «Алло» - говорят мне на другом конце провода. Мне восемь лет, я первая отличница в классе, я не боюсь разговаривать со взрослыми, я умею делать телефонные звонки. «Добрый день, - говорю я с мамиными интонациями, доброжелательно и спокойно, - могу я вызвать врача?»

Меня спрашивают, есть ли рядом взрослые, я отвечаю, что только мама, но она не может говорить, ей плохо. «Мы не принимаем выводы от маленьких детей, таковые правила, дождись с работы отца, пусть позвонит он», - советует мне голос в трубке и отключается. Я звоню папе на работу, но его нет. «Уехал в район», - говорит мне секретарша, тетя Алла, которую я не люблю. «А когда он приедет?» - спрашиваю я. «Не знаю, он не докладывался», - с явственным раздражением отвечает она и вешает трубку. Я не знаю, кому можно еще позвонить и застываю в нерешительности. Потом бегу посмотреть, что с мамой. Мамочка мечется по постели, она кусает губу, стонет, и по-прежнему не видит меня.

Я смотрю на нее, потом несусь обратно к телефону и снова набираю 03. «Послушайте, - говорю я, - вы, фашисты! Вы должны отменить ваши дурацкие правила и немедленно приехать сюда! Моей маме – ПЛОХО!» Я знаю, что ругаться дураками и фашистами – очень некрасиво, мама говорила мне о том, что называть людей плохими словами нехорошо. Но, кажется, это действует!

Тетенька на другом конце провода начинает расспрашивать, что произошло и с кем, откуда я звоню, узнавать наш адрес. Я объясняю, что папа на работе, а бабушка, по всей вероятности, ушла в магазин, а маме плохо, у нее четвертая стадия и метастазы, она кричит, ей больно, наверное, нужно поставить укол. Может ли кто-то приехать прямо сейчас? На другом конце провода молчание. «Мы ничем не можем помочь, деточка. Мне очень жаль, - говорит тетенька из «Скорой» и отключается.

Я не плачу – я вообще не плакса, а в этот момент в принципе не имею права на истерику. Я проверяю, как там мама – она по-прежнему бьется на постели, как бабочка в сачке, бедная мамочка, плачет и не реагирует на мои слова; глажу ее по руке и бегу из квартиры прочь, вверх по лестнице. Над нами живет Мухина хозяйка, старенькая врачиха Татьяна Еремеевна, она плохо ходит, но, может, она в состоянии что-то сделать?

Татьяна Еремеевна открывает мне дверь, я врываюсь в ее залитую щедрым осенним солнцем квартирку и кричу, не теряя времени на приветствия «Маме плохо! «Скорая» не приедет! Помогите». Старушка со всей возможной для нее скоростью спускается на наш этаж, проходит в мамину комнату, закрывает перед моим носом двери: «иди, попей чаю и почитай книгу».

Я читаю книгу Кассиля, где на обложке нарисована бабочка. Я стараюсь не вслушиваться в стоны, что доносятся из-за двери, но я начеку – вдруг понадобится моя помощь! А потом дверь в квартиру распахивается, появляется мой папа, он шагает быстро, на ходу бросает портфель на диван. Он очень бледный, и не здоровается со мной, что в этот момент даже не удивляет; он практически бежит к двери в спальню, и скрывается за ней. Маминых стонов уже давно не слышно, в квартире полная тишина, только неугомонные соседские дети продолжают играть в пристенок.

Я пытаюсь зайти в комнату, но папа не позволяет мне. Я продолжаю сидеть в углу дивана, уставившись в книгу и не понимая ее смысла. Через полчаса возвращается бабушка, которой тут же поручают отвести меня в соседний дом, к маминой подруге Наталье Васильевне. Они с мамой вместе лежали в роддоме, а еще работают в одной школе. Там живет также Коська, ухитрившийся родиться на 4 дня раньше меня, и его брат Вовка. У них двухярусная кровать.

Коську переводят с нижнего яруса на верхний, Вовку отправляют спать в зал, на диван, а меня укладывают на нижнюю койку. Но я не могу заснуть. Я уже не маленькая – мне восемь, я все понимаю, но мозг отказывается признать произошедшее. Я хочу встать, одеться и пойти домой, но боюсь выходить на улицу, в темноту. К тому же, я послушная девочка, и не хочу нарушать договоренности с папой. Он попросил меня побыть в гостях. «Пожалуйста, дочь», сказал он.

Я не могу его подвести. А толку от меня там все равно никакого.

Толк появляется позже, когда я научаюсь варить супы и жарить котлеты, потому что бабушка готовить не умеет, а мамы больше нет. Я драю полы и чищу ковры – как учила мама, сначала пылесосом, потом мокрой губкой.

Летом папа берет меня и бабушку с собой, на кладбище. Он приносит из машины табурет, ставит рядом с могилой. Грузная бабушка взгромождается на него, складывает на костыль руки и подбородок. Сидит неподвижно и молча. Если бы не открытые глаза, можно было подумать, что дремлет. Папа обходит вокруг могилы, инспектирует владения на предмет сорняков и птичьего помета.

Лично у меня нет никаких дел. Я приехала пообщаться с мамой. Я прижимаюсь щекой к теплой мраморной плите, как к материнской груди и закрываю глаза.

«Привет, мам! Я соскучилась по тебе, мне так, так тебя не хватает!»

  ***

- Привет, пап! Я так соскучилась по тебе!

- Привет, дочь, - отец обнимает меня, я бросаю сумку в прихожей и иду вслед за ним на кухню.

- Ну что, нас ждут завтра, к 11-ти, - говорю я отцу. Он явно мрачнеет.

Неделю назад папа проходил флюрографию, которая показала затемнение на левом легком. Тогда он позвонил мне, я посоветовала ему сделать еще один снимок, в другой больнице – ведь пленка в муниципальных поликлиниках дрянная, обслуживание пенсионеров - соответствующее. Плохой снимок - это однозначно недоработка врачей. Отец соглашается со мной и обещает сделать повторный снимок.

Я, в далекой Москве, спокойно кладу трубку телефона – я уверена в своей правоте, и ничто не предвещает беды. Поворачиваюсь на другой бок, утыкаюсь в теплое плечо, чувствую, как меня обнимает, защищая от всех возможных напастей, сильная рука; утвердительно мычу в ответ на вопросы «Котенок, это папа звонил? Все в порядке?» и засыпаю. Через несколько дней отец звонит снова: «Дочь, это не пленка в больнице виновата. На новом снимке – то же пятно. Говорят, что это может быть рак».

Я собираюсь, как новобранец по тревоге. Я прилетаю в далекий городок моего детства, заранее сделав несколько звонков и договорившись о приеме у главного онколога региона. Завтра мы едем в больницу.

Мы с папой долго курсируем между корпусами онкологички, сдавая анализы. Лето, асфальт источает жару, куцая растительность в больничном дворике не спасает от зноя. После обеда, с результатами анализа на руках, ждем, пока нас примет врач. Cancer, - читаю я на одной из бумажек.  

Cancer, - читает главный онколог, и становится чуть более серьезным. Он делает назначения, выписывает направление на обследование в стационаре, а потом провожает нас до двери. «Я сейчас догоню тебя», - говорю я отцу, и остаюсь в кабинете.

- Обычно мы не говорим родственникам диагноз, - устало начинает врач. – Но в вашем случае много исключений. - Он испытующе смотрит мне в лицо и меряет взглядом расстояние до шкафчика с лекарствами.

- Я не буду хлопаться в обморок, - твердо обещаю я.

- Вашему отцу осталось жить не более полугода. Возможно, всего 3-4 месяца. У него рак легких, стремительно метастазирующая форма, поражено все левое легкое, надежды на излечение более чем призрачны. Мы сейчас положим его в больницу, дадим химеотерапию, еще раз обследуем. Мало ли, - он все же оставляет некую надежду.

 Я выхожу из кабинета главврача, беру папку под руку. На нем белая полотняная кепка и выходная рубашка в полосочку, очень похожая на те, что выбирала ему мама. Но, конечно же, уже не та – почти два десятка лет прошло с того времени, как  мамы не стало. Мы отправляемся домой.

Следующие дни посвящены погружению в больничный быт, розыску вентилятора для палаты, консультаций с врачами, пристрастному допросу Google и Yandex – что они знают именно об этой форме рака, а также общению с любимым мужчиной: сообщить, что я остаюсь здесь до тех пор, пока…

«Котенок, - читаю я строчки на экране ноутбука, - ты не волнуйся и держись. Если хочешь, я все брошу и приеду к тебе, чтобы быть рядом». «Не нужно», - отвечаю я совершенно искренно – разве могу я просить или требовать такого? Или даже просто соглашаться с предложением любимого человека принести в жертву его карьеру?!

Дабы занять отупевший от безысходности мозг, принимаюсь за заброшенный в последние месяцы диссер: в этом году мне необходимо непременно пройти защиту. После нескольких часов работы с научными материалами, решаю снова закопаться в Google и Yandex.

Набираю в поисковике «Рак» и, не дописав «легких» и прочие важные метки, случайно нажимаю Enter. Разумеется, вываливается уйма гороскопов, из которых я узнаю о себе «…Натуры любящие и чистосердечные. Обычно хранят эмоции для тех, кто им действительно дорог: для семьи, друзей. Производят плохое первое впечатление. Требуется много времени, чтобы действительно узнать их. Раки легко ранимы и впечатлительны, придерживаются общественного мнения. Они симпатичны и добры. К ним идут люди, нуждающиеся во взаимопонимании. Они всегда остаются самими собой, терпеливы. Они фаталисты - не верят, что могут изменить свою жизнь, что приводит к лени и инертности. Настроением Раков управляет Луна, определяя их спады и подъемы. Раки восприимчивы к настроению окружающих, в момент депрессии им необходимо общение с людьми, способными вывести их из этого настроения. Недостатки: фатализм, неспособность забывать, прощать обиды».

Ни фига себе, думаю я, фатализм – ведь всю сознательную жизнь я прожила с верой в свои силы, и в то, что человек всегда может добиться того, чего захочет.  Хотя день рождения у меня 20 июля, практически Лев уже. Но, к черту гороскопы – я ищу, чем я могу помочь папе.

Ура! Найден прекрасный сайт - www.lungcancer.medholding.ru. Только чем больше я читаю, тем хуже мне становится – слишком мало там позитивной информации.

…Ежегодно в России заболевают раком легкого свыше 63000 человек, из которых мужчин свыше 53000. Более 20000 пациенты с диагнозом «рак легких» выявляются уже в IV стадии. Самые высокие показатели заболеваемости раком легкого по России выявлены в Саратовской области, Калмыкии, Омской области. Чуть ниже, эти показатели находятся в мурманской области, Карелии, Новгородской, Ивановской, Костромской, Астраханской, Курганской, Оренбурской, Челябинской и тр. областях, Алтайском и Хабаровском краях.

…Также было выявлено, что максимально высокий риск заболеваемости у мужчин в возрасте 70 лет, у женщин - 80 лет и старше.

…Такое заболевание, как рак легких, относится к новообразованиям с высокой летальностью. В большинстве стран однолетняя выживаемость составляет около 20-30%. В первую очередь, это связано с тем, что, как правило, пациенты, с раком легких, обращаются за специализированной онкологической помощью уже на IV стадии онкологического процесса. А это в свою очередь, объясняется тем, что, как правило, начальные стадии рака легкого протекают почти бессимптомно.

Я закрываю ноутбук и закрываю глаза. Я едва могу существовать на пределе мобилизации, но это сейчас для меня – единственный выход. Потому что, чем меньше я нахожусь наедине с самой собой и своими мыслями, тем лучше. Но лучше уж одиночество, чем существование в палате, пропитанной страхами, болью и мыслями о смерти, которое сейчас ведет мой отец. Строгий охранник на первом этаже – можно подумать, онкологичка – самый что ни на есть стратегический объект, о котором только и болит голова у окрестных злостных террористов, а я, по меньшей мере – супруга Бен-Ладена; ворчливые санитарки и дежурные медсестры – видимо, есть сермяжная правда в поговорке про каждого суслика, который в поле – агроном. Кажется, весь персонал женского пола в этой больнице – старее Мафусаила. Но врачи – поголовно мужчины – потрясающе красивы и молоды. Особенно ординант-армянин, в действительно ослепительно белом халате, с белоснежными же зубами, которые выгодно оттеняет смуглая кожа. Имени молодого врача я никак не могу запомнить, хотя он уже давно выучил, как зовут меня, и с удовольствием использует это преимущество при встречах в коридоре больницы.

- Ну вот, отец, - я стараюсь вызвать улыбку на папином лице. Пока – тьфу-тьфу - получается. – Не было бы счастья, да несчастье помогло: глядишь, присмотрю себе в твоей больнице красавца хирурга, да и замуж выйду!

- А как же Володя, - серьезнеет отец. – Он… приедет?

- Конечно, пап. Он звонил сегодня, передает тебе привет, - так же серьезно говорю я.

Володя действительно передает привет, только вот приезжать больше не собирается. Он все реже выходит на связь, в общении сух и холоден. На самом деле, мне не до раздумий по его поводу: я бьюсь в попытках получения кредита на квартиру. Родительская - слишком мала, она выходит на теневую сторону, здесь умерли и мама, и бабушка – причин для смены квартиры более, чем достаточно. К тому же, врачи говорят, что перемены в жизни онкологических больных часто продляют им ее. Жалко, что дом обветшал, и вообще, квартиры в этом районе стоят копейки - обменять папину жилплощадь на иную требует серьезной доплаты. Но пока банки говорят мне «нет». Позже я слышу это же короткое, режущее слово от любимого мужчины.  

- Понимаешь, котенок, - Вовка смущенно хмыкает на другом конце провода, - я не приеду. Я не хочу прощаться со своей карьерой и жизненными перспективами, хоронить себя вместе с тобой в твоем Мухосранске. Честно тебе скажу, котенок. И еще. Я не вижу смысла в общении на расстоянии. Это уже не любовь. А ждать, когда ты вернешься… Ты говорила, отец проживет от трех до шести месяцев. Прошло уже четыре. Я не к тому, что лучше б он скорее умер, милая! Просто… неизвестно, когда еще ты приедешь назад. Я переехать к тебе сейчас не смогу. И ждать - непонятно, сколько месяцев - не буду тоже. Мы не сможем быть вместе. Нет. Прости меня, детка.

Я говорю «да-да, конечно, я понимаю, я не сержусь, будь счастлив». Я кладу трубку и закуриваю очередную сигарету. Пока папа в больнице, я могу курить в квартире.

Сижу у окна, за которым – практически  кромешная тьма. Люди в этом городе рано ложатся спать, а рекламы или еще не научились подсвечивать неоном, или денег жаль… Загибаю пальцы на руке: было у меня два самых близких человека – папа и любимый мужчина. Последнего в моей жизни больше нет, папа скоро уйдет. От несправедливости, обиды, беспомощности, жалости к себе и отцу рыдаю два дня подряд (с небольшими перерывами на встречи с риэлтером и поездки к папе). Больше на слезы времени нет – у меня предзащита диссертации, оформление кредита в банке, покупка квартиры, переезд.

Ноябрь. Снег укрыл город накрахмаленной, жесткой и холодной простыней. Я поддерживаю папу под локоть, мы выходим на больничное крыльцо, он подслеповато и беспомощно щурится. Папка мой стал совсем лысым, но, слава Богу, не похудел. Волосы – дело наживное. Корень в этом случае – «жив». Главное – чтобы он выжил. Или, хотя бы – Господи, ведь это не так много, правда? – прожил еще пару лет.

Я открываю дверь нашего нового дома. Папе он нравится –  просторная «ленинградка». Большая комната выходит на солнечную сторону, в комнате поменьше есть балкон. Я устраиваю папку в большой, светлой комнате – больше оптимизма. А когда он уже не сможет выходить на улицу, будет дышать свежим воздухом на балконе.

Третий этаж. Даже если вдруг отключат свет и встанет лифт, спецы «Скорой» смогут транспортировать больного в карету. Я предусматриваю все варианты – я хочу, чтобы он ушел достойно и был счастлив каждому оставшемуся дню.

Пара недель уходит на то, чтобы все папины вещи нашли свое место в новом доме. У меня самой вещей немного – иконы, картины, пара вазочек, мамин портрет. Когда домашние дела заканчиваются, я нахожу отцу новую работу – ходить в магазин: ему нужны умеренные физические нагрузки и свежий воздух.

- В том магазине, что в соседнем доме, - беззастенчиво возвожу я напраслину на ни в чем не повинных торговцев, - несвежий мед. Мне очень некогда, пока я на работе – купишь меда в другом магазине?

И папа покорно отправляется за медом. Так же безапелляционно я обвиняю ближайшую торговую точку в продаже несвежих яиц. У отца возникает еще один маршрут. В противном случае – без надобности и цели – он не хочет двигаться. Ему еще не больно – ведь легкие не болят, спасибо тебе, Боже, за маленькие радости. Но силы уже покидают старика.

Однажды он приходит из магазина и полчаса пересказывает, как за ним увязался кот, а он (отец) погрозил ему пальцем и запретил отходить далеко от дома. Глаза у папки светятся, лицо оживляется. Смотреть на него и больно, и радостно – теперь я знаю, чем еще могу его занять и отвлечь.

И вот, однажды вечером, после работы, я привожу домой маленький рыжий орущий комочек. Отец тут же приступает к воспитанию животного, приучая ходить в туалет не куда-нибудь, а в специальное корытце. Котенок недовольно нюхает пластиковую посудину, потом соизволяет ее пометить. Ура!

Через несколько дней мы не обнаруживаем в лотке искомых экскрементов. Нет их и под кроватями, креслами и шкафами. Наша маленькая семья начинает переживать за здоровье нового члена, но тут папенька застает Шмыгу – так пришлось обозвать животное за космическую скорость, которую он развивает, перемещаясь по дому – сидящим на унитазе. Чудеса дрессировки продолжаются – вскоре папа приучает кота бегать за поноской, как собаку – сидя в кресле, он бросает скрученный конфетный фантик как можно дальше, кот срывается с места, ухватывает бумажку зубами, рычит на нее, чтобы не вздумала вырываться, и несет к отцовскому креслу. Кладет на подлокотник и замирает в ожидании нового этапа игры.

Из несмышленого котенка Шмыга вырастает во вполне половозрелого кота. За окнами весну сменяет лето. Мы периодически посещаем онкологичку, где врачи дают исключительно положительные прогнозы: опухоль не развивается, и даже уменьшилась. Местная футбольная команда впервые за 48 лет готова к выходу в Первую лигу. Мы с папой ходим на матчи и болеем «за наших». Я снабжаю его флажком и дуделкой. В новой бейсболке с надписью Manager of Mafia, воодушевленно машущий флажком и периодически дующий в дуделку, как заправский болельщик, отец смотрится вполне здоровым.

К июлю он перестает радоваться этим походам – жалуется на боли в спине и слабость. Не ведая беды, я вызываю ему терапевта. Юная врачиха прописывает «Пенталгин», какую-то мазь и капли элеуторококка. Проходят дни, но отцу становится все хуже.

Я вызываю «Скорую», и нас с папой отвозят в главную городскую больницу. У отца берут анализы, а я бессмысленно слоняюсь по коридорам. В кабинет УЗИ мы заходим вместе. Врач смазывает папино пузико кремом, прикладывает к нему диагностический аппарат, чуть нажимает, смотрит на экран. Я тоже смотрю на экран, мне все отлично видно. Сначала – слой кожи и мышц, потом колебания слоя подкожного жира. Картинка приобретает резкость, и я их вижу - темные, пульсирующие островки. «Образования в печени, - диктует врач, - в кишечнике, а также…» «Замолчи, - думаю я злобно, - заткнись ты, дура, напиши лучше это сама, молча!»

Отец словно и не слышит. Или не знает, что «образования» и «метастазы» - близнецы-братья… «Теперь обращайтесь в онкологический диспансер, - советует врач в приемном покое, - вам выдадут наркотики, установят непрерывное наблюдение. Осталось совсем немного».

Я оставляю папку на кушетке, спешно вру ему, что сотовый телефон в больнице ловит плохо, выхожу на улицу – якобы для того, чтобы быстрее вызвать такси. Слезы катятся без остановки, но мне нельзя плакать – иначе он все поймет. Возвращаюсь в больницу, оболгав диспетчеров: «ох и долго же пришлось названивать – извини, пап – везде занято или машин нет!». Отец долго и мучительно преодолевает порожек традиционной желтой «Волги», наконец устраивается на заднем сидении. Едем домой.

Главный онколог региона пророчит тромбоз: «если вам повезет, то самая страшная стадия так и не наступит, все произойдет быстро, тромб закупорит сосуд и…» И я молюсь, чтобы это случилось именно так – безболезненно и быстро. Я молюсь непрестанно, только я не очень-то надеюсь на то, что Он меня услышит – я грешна, ужасно грешна: я ушла от человека, с которым венчалась. И неважно, что муж на последнее общее Рождество пытался меня задушить, а позже - ударить столом; предпочитал пить и бездельничать. Я все равно виновата – я пообещала быть с ним вместе, пока смерть не разлучит нас.

Кроме ежечасных молитв, на мне – важная функция добычи обезболивающих. В онкодипансере выписывают лишь направления, печать на рецепты должен поставить врач по месту жительства. Сразу же из онкологички я еду в обычную поликлинику, где высиживаю чудовищную очередь к терапевту. «Идите за талончиком, без него я вас не приму», - напутствует меня юная врач. В регистратуре нет талончиков «на сегодня». А ведь лекарства нужны именно сейчас, неужели это неясно?!

Одержав победу в бою с регистраторшей и вооружившись талоном на завтра, прорываюсь к терапевту. «Вот завтра и приходите», - говорит мне сладкоголосая врачица. «Неужели вы не понимаете, - устало спрашиваю я, - неужели вы не видите, откуда направление? Неужели именно затем вы давали клятву Гиппократа – чтобы следовать бюрократическому духу и позволять людям мучаться тогда, когда вы можете им помочь?» Врачиха, кажется, что-то осознает, буркает малопонятные извинения, просит медсестру выписать рецепты и торопливо ставит на них свою подпись.

Это еще не все – теперь нужно удачно поохотиться на лекарства в аптеке. В основном их приходится покупать, ибо бесплатно в нужный срок не достанешь. Выдают медикаменты с тем расчетом, чтобы их хватало только на неделю – ведь это сильнодействующие средства, которые после смерти больного можно выгодно продать, благо, число наркоманов в стране и городе, несмотря на усилия властей, не уменьшается.

Весь мой день и все мои планы строятся в связи с графиком приема лекарств. У меня есть полдня, с 8.00 до 13.00, когда я могу поработать, а потом еще время с 14.00 до 19.00. На эти часы я покидаю дом – ведь должен же кто-то зарабатывать деньги. Все остальное время я – рядом с отцом. Лишь однажды я прошу медсестру, которая ставит папе капельницы, побыть с ним и ввести внутримышечные уколы – когда на городском стадионе проходит решающий футбольный матч.

Я отправляюсь болеть за наших и, на время игры, ухитряюсь забыть о всех своих горестях. Но, несмотря на ожесточенность схватки и высокие шансы на победу, местные игроки проигрывают, и в Первую лигу команда так и не попадает. Новость уже не в состоянии расстроить отца – накачанный лекарствами, он безучастен к внешнему миру, хотя все слышит и понимает. Рыжий кот не покидает своего места в изголовье отцовской кровати.

Однажды, субботним вечером, я не выдерживаю: у меня еще есть время с 22.00 до часу ночи, в этот период уколы отцу не нужны. Я целую папу и уезжаю в бар, выпить с друзьями. К часу намериваюсь вернуться домой. Мне страшно возвращаться, я не сплю ночами, я слышу, как тикают часы, отсчитывая последние минуты папиной жизни. Мне нужно отвлечься, мне нужен кто-то рядом. Мой актуальный бойфренд, несмотря на слабость нашей связи – разве можно построить какие-то серьезные отношения, когда у тебя на руках умирающий отец? – отправляется вместе со мной.

Я ставлю отцу уколы и каким-то чудом ухитряюсь заснуть. Утро выдается солнечным и чистым, я готовлю завтрак, и слышу грохот – это упал мой отец. В те минуты, пока переполошенный бойфренд пытается поднять папу и устроить его в кресле, отец еще дышит, но уже не реагирует на внешний мир. Я вызываю «Скорую» - это уже привычное дело. Вслед за бригадой врачей приезжает судмедэксперт (вообще, в этот день празднуют День города, и шансы на быстрый его визит минимальны, но я делаю звонок другу, работнику прокуратуры, и осмотр тела происходит незамедлительно). Потом уже появляется стервятница – похоронный агент, мы обсуждаем детали скорбной тризны, я обзваниваю родственников. Бойфренд проводит весь день на балконе – курит и соображает, чем он может быть полезен.

Я отправляюсь в церковь и, первым делом, благодарю Бога за то, что он простил меня, услышал и выполнил просьбу – даровал папе быструю и несложную смерть. Похороны проходят также – быстро и просто: до этого я уже хоронила бабушку, я уже знаю, как и что делать. После них я отправляюсь на работу – сложно представить себя одну в опустевшем доме. Не только я ощущаю эту пустоту – по квартире бродит осиротевший рыжий кот, периодически приходит ко мне с конфетными фантиками в зубах, кладет на колени – приглашает поиграть, причем без особой надежды и энтузиазма.

Я стараюсь загрузить себя делами, насколько только возможно – чтобы не оставалось времени на воспоминания и тягостные раздумья. «Вам бы не забывать о профилактике, - говорит старый онколог. – Приходите проверить собственной здоровье». Разумеется, я никуда не иду – врачи вежливы и чудесны, но меня, по понятной причине, тошнит от онкодиспансера. Кажется, что все стены здесь пропитаны миазмами болезни и смерти.

Приходит следующая осень, а за ней – другая. В моей жизни многое меняется. Только могилы родителей остаются на прежнем месте. Как обычно, в конце сентября, я отправляюсь на кладбище. Чувствую себя неважно – то ли простыла, то ли съела что-то не то. Тошнота и боли в животе подтверждают второе предположение. После нескольких дней недомогания отправляюсь в больницу. Только гастроэнтерологи разводят руками – похоже, что не по их части.

И вот я лежу рядом с аппаратом УЗИ, а врач исследует мои внутренности, выискивая причину болезни. Я слежу за выражением его лица, потому что экран монитора мне не видно. Да и не особо я понимаю в УЗИ-диагностике. Томительные секунды напряженного ожидания «Ну что ж, - говорит мне улыбающийся врач, - поздравляю, вы ждете ребенка. Умываю руки, передаю вас другому специалисту». Я улыбаюсь ему в ответ, беру предложенную салфетку, бережно вытираю живот, не менее аккуратно слезаю с кушетки, одеваюсь. 

В коридоре - мой муж, отец ребенка. Человек, с которым я случайно познакомилась в июле, за неделю до своего дня рождения, под созвездием Рака. Мой муж – самый лучший в мире, это стало ясно очень быстро. Он еще ничего не знает, волнуется, переживает, ждет. Я подсчитываю количество недель беременности – наш ребенок родится… под знаком Рака.

                                                                                     Январь, 2008.